Дорога осталась позади, а вместе с ней и бесконечная череда холодных ночлегов, чужих взглядов и вечного чувства, что ты здесь лишний. Теперь же, стоя посреди просторной передней, Евгений остро ощущал, насколько отвык от обычного человеческого тепла. Воздух был пропитан запахом сухого дерева, натопленных печей и готовящейся еды — этот густой, обволакивающий аромат домашнего уюта казался почти нереальным. Хотелось попросить лишь кусок хлеба и немного горячей воды, а потом тихо сесть где-нибудь у стены, чтобы перестали кланяться, смотреть и ждать решений. Но вместо этого прозвучала просьба о бане — первая за долгое время мысль о себе, о праве на обыкновенную чистоту.
Хозяин отреагировал мгновенно, и в коридоре появился тот самый вихрастый парень лет шестнадцати, что совсем недавно уносил сундук. Его уши всё ещё были красными от мороза, а ладони он машинально вытер о штаны, застыв возле двери. Распоряжение проводить барина и быть при нём прозвучало чётко, но короткая растерянность во взгляде, брошенном между поверенным и гостем, выдала его с головой. Евгений в тот момент опустил глаза к собственным сапогам, потому что это замешательство оказалось красноречивее любых вопросов.
Обращение «барин» всё ещё резало слух. Евгений не сразу понял, что слова адресованы именно ему, и парню пришлось ещё раз, уже осторожнее, показать рукой направление. До бани шли через двор, и Васька нёс фонарь, прикрывая его от ветра, то и дело оглядываясь, чтобы гость не оступился на утоптанном снегу. У низкой двери пахнуло дымом и распаренной древесиной — этот запах был знакомым, но из какой-то другой, почти забытой жизни.
Омовение как возвращение к себе
В предбаннике парень сразу засуетился: придвинул скамью, потянулся помочь с полушубком. Евгений отказался, но пальцы от холода почти не сгибались, и борьба с последней петлёй затянулась. Васька тактично смотрел в сторону, пока гость справлялся с застёжками, а затем аккуратно принял одежду и повесил её на крюк. Снятая рубаха пахла старой тканью и потом, и Евгений поспешно скомкал её, испытывая неловкость, но парень уже подставил руки, не выказав ни тени брезгливости.
Жар внутри бани ударил в лицо, и Евгений задержался на пороге, втягивая влажный воздух. По стене медленно скатывались капли воды, возле печи лежали запаренные веники, а в шайке темнела широкая полоса от мокрого обруча. К берёзовому листу примешивался какой-то мягкий, чуть сладковатый аромат, который он никак не мог распознать, но почему-то продолжал вспоминать. Васька предложил подняться на полок, предупредив о приступочке. Гладкие доски сразу отдали тепло спине, плечам, груди. Ладони легли на горячее дерево, глаза закрылись сами собой. За столько лет он забыл, каково это — сидеть в бане без спешки, не уступая никому места, не прислушиваясь к окрикам.
Парень несколько раз порывался встать, предлагая добавить пару или пройтись веником, но Евгений просил оставить всё как есть. По лбу потекла крупная капля, скатилась к губам, и солёный вкус пота смешался с влажным воздухом. Дыхание становилось глубже, волосы намокли, а на груди собирались капли. Васька, не выдержав бездействия, предложил мочалку, и Евгений согласился, спустившись с полка. Вода в шайке оказалась приятно тёплой, парень тщательно разбавил её холодной, проверяя пальцами, и только потом подал гостю.
Мысль о том, чтобы вымыть спину самому, пришлось оставить: после жара навалилась такая слабость, что даже поднять локоть было трудно. Васька встал позади и осторожно провёл мочалкой между лопаток. Евгений напрягся, но парень либо не заметил, либо сделал вид. Мыльная вода стекала по выступающим рёбрам, и чужие руки, такие старательные и аккуратные, вызывали смешанное чувство благодарности и мучительной неловкости. Когда Васька присел, чтобы вымыть ноги, Евгений поспешно перехватил мочалку — это было уже слишком. Он медленно намыливал руки, грудь, живот, не задерживаясь взглядом на старых отметинах, и тёр сильнее, чем следовало, пока парень не предостерёг его от излишнего усердия.
Боль в разбитых костяшках от мыла была лёгкой, почти успокаивающей. Евгений долго смывал пену, зачерпывал воду ладонями, снова и снова обливал плечи. Лишь когда голова закружилась, он позволил подать себе полотенце. В предбаннике ждала чистая одежда. Тонкое бельё сначала было взято двумя пальцами, словно вещь слишком дорогая для него. Он разглядывал ровные стежки возле ворота, а затем торопливо оделся, боясь, что парень заметит его замешательство. Рубаха оказалась мягкой и белой, штаны не стесняли движений, а новый овчинный тулуп был немного широк в плечах, но сидел тепло и надёжно.
Комната, где можно просто сидеть
Старую одежду Васька обещал оставить, и Евгений, обернувшись слишком быстро, попросил не выбрасывать её. Он сам не понимал, зачем это сказал, но дождался, пока парень аккуратно сложит вещи, и только потом подошёл к двери. На дворе холод обжёг распаренное лицо. Евгений придерживал полы тулупа и шёл за фонарём, осторожно ступая по скользкому снегу. У крыльца парень протянул руку, но он поднялся сам.
Комната встретила его светом ламп, большим книжным шкафом, небольшим столом у стены и широкой кроватью под чистым покрывалом. Сундук стоял возле неё, и Евгений первым делом подошёл, наклонился и коснулся его крышки. Этот жест был почти машинальным, но в нём чувствовалась потребность убедиться, что всё на месте. Снять тулуп пришлось сидя: ноги уже не держали. Он опустился на край кровати и замер. Постель мягко прогнулась под ним, от подушки пахло свежим полотном. Когда-то он спал на такой кровати каждую ночь, вставал недовольным, если будили рано, бросал на неё снятый сюртук. Теперь даже просто сидеть здесь, в чистой, только что надетой одежде, казалось неловким.
В дверь постучали, и девушка внесла поднос с кувшинами, следом Васька принёс самовар. Пока она расставляла чашки и блюдца, парень раздувал огонь, прислушивался к шуму воды и наконец удовлетворённо выпрямился. Хозяин спрашивал, когда гость соизволит откушать, но Евгений, представив внимательное лицо за общим столом, понял, что не сможет выйти. Просьба подать еду в комнату прозвучала просительно, и он тотчас сжал губы, недовольный собственной слабостью. Васька поклонился так же, как кланялся прежде, и вышел распорядиться.
Оставшись один, Евгений налил себе воды из кувшина. Первые глотки сделал медленно, затем выпил всё и ещё немного посидел, сжимая чашку. За дверью слышались приглушённые голоса, шаги, чей-то вопрос и сердитый шёпот Васьки. Девушка вернулась с большим подносом, и на столе сразу стало тесно: миска со щами, блюда с мясом, рыбой, картофелем, толстые ломти хлеба. Над едой поднимался пар, и запах был таким сильным, что у Евгения болезненно стянуло под рёбрами. Он поспешно отвёл взгляд, пока девушка раскладывала приборы. Чистая салфетка, ложка, вилка, нож — всё в должном порядке. Голос, которым он поблагодарил, вышел глухим, и пришлось повторить громче.
Дождавшись, пока дверь затворится, Евгений сразу потянулся к хлебу. Отломил кусок, поднёс ко рту, но остановился: руки ещё дрожали, и на скатерть сыпались крошки. Он собрал их пальцами, положил рядом с ломтем и налил чаю. Горячий чай пил большими глотками, почти не чувствуя вкуса, только тепло, которое уходило внутрь и постепенно отпускало тугой узел в груди. Первые несколько ложек щей проглотил торопливо, наклонившись над миской, но затем выпрямился и посмотрел на дверь. Никто не входил. За стеной негромко разговаривали, звякнула посуда. Евгений снова зачерпнул щей, на этот раз медленнее.
Перед ним оставались мясо, картофель, хлеб, полный чайник. Можно было взять ещё. Не спросить, не дождаться, пока раздадут остальным, — просто протянуть руку к блюду. Евгений положил ложку и некоторое время смотрел на стол, словно не решаясь поверить этому без свидетелей. Потом придвинул к себе тарелку, отрезал небольшой кусок мяса и начал есть снова. Одолеть всё принесённое он не смог, но позвал мальчишку, попросил убрать и передать хозяину благодарность.
Пробуждение в новой реальности
Голова коснулась подушки, и сон забрал его в свои объятия. Проснулся Евгений оттого, что затекла рука. Несколько мгновений он лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, почему не чувствует под лопаткой жёсткого края привычной постели. Спина была погружена во что-то мягкое, тёплое; стоило чуть повернуться, как эта мягкость подалась вслед за ним, обволокла плечо, поясницу. Он осторожно высвободил руку и коснулся простыни. Под пальцами оказалось гладкое полотно, а возле самого лица — выпуклые стежки вышивки на краю наволочки.
Над ним белел незнакомый потолок. У окна стоял небольшой столик, дальше темнел книжный шкаф; сквозь занавески просачивался серый рассвет. Евгений резко приподнял голову, прислушиваясь. Утро. Должно быть, давно утро, а он всё ещё лежит. Откинув одеяло, он сел, но тут же замер с ногами, опущенными на коврик. На работу идти не требовалось — его освободили. Он повторил это про себя и провёл ладонью по колену, стараясь удержать ускользающую мысль. Потом посмотрел на широкую кровать, на белое лёгкое одеяло, смявшееся возле бедра, на занавески с ровными складками. Всё это было его настоящим, и к нему ещё предстояло привыкнуть.