Существуют места, которые со временем превращаются в настоящие социальные институты, хотя поначалу кажутся просто бытовыми заведениями. Городская баня шестидесятых годов относилась именно к таким точкам притяжения. Уже с пятницы к дверям стягивались люди, занимая очередь, которая в субботу становилась почти бесконечной, ведь выходной оставался рабочим днём. Работало заведение до полуночи, открывалось и в воскресенье, но поток посетителей не иссякал никогда. Мужской буфет выполнял функции пивного бара: сюда приходили не только помыться, но и пропустить кружку-другую, а то и унести напиток домой в бидоне. Пиво доставляли в массивных бочках, и его вкус долго оставался для меня загадкой — пробовать не разрешали.
До определённого возраста всех детей независимо от пола водили в женское отделение, и это считалось нормой. Мне повезло: бабушка не работала и выбирала дневные часы, когда наплыв посетителей был меньше. Благодаря этому я избегал многочасового сидения среди женского общества с его бесконечными разговорами. Деду меня старались не доверять — родные сомневались, что он справится с такой ответственной задачей. Но наступал момент, когда мальчишки переходили в мужское отделение, и этот рубеж запоминался навсегда.
Тайна женского отделения и неожиданный испуг
Мне было чуть больше четырёх лет, стояло лето, и я уже выглядел крупнее своих сверстников. В тот день мы отправились в баню с бабушкой, но даже будни не спасали от очередей. Все скамейки в зале ожидания оказались заняты, пока какая-то девушка не уступила мне место. Бабушка велела сесть и не мешаться под ногами, а сама ушла в кассу, которая располагалась в тамбуре перед входом в женское отделение.
Из моечного зала периодически выходили распаренные женщины с полотенцами на головах, красные от жара, блестящие от чистоты. Некоторые вели за собой малышей, похожих на мочёные яблоки. Они направлялись в раздевалку, сдавали номерки и освобождали место следующим «грязнулям». Кто-то покупал газировку и булочки, но пива в женском буфете не было. Я откровенно скучал, разглядывая две таблички на стенах — «НЕ СОРИТЬ» и «НЕ КУРИТЬ», а также надпись «БУФЕТ» над витриной.
Входная дверь распахнулась, и в помещение вошла высокая, крупная женщина. Она сняла платок, рассыпав по плечам роскошные чёрные волосы, и окинула зал оценивающим взглядом. Народу было многовато для буднего дня, но лицо её оставалось добродушным. Женщина оказалась общительной, быстро завела разговор и активно жестикулировала. В какой-то момент она поймала мой любопытный взгляд, улыбнулась, подмигнула и продолжила беседу. Мне надоело сидеть, и я переключился на изучение уже сто раз прочитанных надписей.
Наконец появилась бабушка, очередь пошла быстрее, и вскоре я уже стоял голым в моечном отделении. Бабушка нашла большой овальный таз, обдала скамейку кипятком, набрала воды и отправилась в парилку. Я плескался, бегал под душ, а когда она позвала меня с собой во второй заход, неохотно согласился. В парилке женщины хлестались вениками не хуже мужчин. Я стоял внизу и смотрел вверх, где кто-то блаженно охал и крякал. Глаза привыкли к полумраку, и на пологе я узнал ту самую крупную женщину с чёрными волосами — это она истязала себя веником.
Тихонько улизнув, я вернулся на своё место. Вскоре вышла и она. Контраст красного, распаренного тела и чёрных, как гудрон, волос бросался в глаза. Её место оказалось через ряд скамеек от нашего. Бабушка вымыла меня, и я снова занялся созерцанием. Женщина-гигант встала, намылила мочалку и принялась тереть себя, начав с плеч и спины. Мыло у неё было особенное — сильно пенилось, и вскоре она стала похожа на огромную кудрявую белую овцу. Я всегда любил наблюдать за тем, как новый кусок мыла постепенно уменьшается, как исчезают буквы и скругляются углы. Бабушка называла маленький остаток смешным словом «обмылок».
Женщина смывала пену, снова проходя по телу сверху вниз. Закончив, она выплеснула остатки воды на живот, потянулась, развела руки и медленно обвела взглядом баню. Наши взгляды встретились. Не знаю, какое выражение лица было у меня в тот момент, но она вдруг сжалась, испуганно прикрыла грудь и быстро села. Мне стало неинтересно, я устал, подушечки пальцев сморщились. Подошла бабушка, собрала вещи, и мы ушли в раздевалку.
День был прохладным и ветреным, поэтому мы задержались в зале ожидания, чтобы обсохнуть. Тут вышла та самая женщина, осмотрелась и направилась к банщице. Они о чём-то пошептались, затем обе подошли к бабушке, а меня попросили выйти на улицу. Я с радостью выскочил за дверь. О чём шла речь, я не знал, но вечером бабушка, давясь от смеха, что-то рассказывала деду. На мой вопрос, почему они говорят так тихо, дед лишь рассмеялся: «Тебе, Виталька, не обязательно знать». Так эта история и осталась для меня тайной.
Переход в мужской мир: пивные бочки, анекдоты и первая стрижка
Прошла неделя, и банный вопрос снова стал актуальным. Днём бабушка ушла одна, а меня оставили на попечение соседки — Люськиной бабушки. Люда, моя любимая подружка из барака напротив, была старше меня на полгода. Мы гуляли в огороде, ели клубнику и сладкие зелёные гороховые стручки, болтали о всякой всячине. Хорошая девочка: смелая, озорная и умненькая. Бабушка говорила, что ангельское личико никак не вязалось с её характером. Наши бабушки никогда не ходили в баню вместе, хотя соседки часто устраивали совместные походы. Думаю, они просто не хотели, чтобы мы с Людой пересекались нагишом.
Вечером дед вернулся с работы и скомандовал собираться. В бане, как всегда, было полно народу. Мужское отделение разительно отличалось от женского: буфет больше, рядом стояли пивные бочки, пахло пивом, вениками, табаком и тошнотворным одеколоном, который дед называл «Тройным». Я пытался различить в нём три запаха, но не мог — вонючка, да и только. За прилавком стрекотало какое-то устройство, а мужики отходили, неся по две-три огромные кружки пенящегося пива.
Рядом располагалась парикмахерская с всегда открытой дверью. Оттуда расползался концентрированный запах одеколона, и было видно, как стригут ручными машинками. Этот агрегат с кривыми рукоятками напоминал мне жатку зерноуборочного комбайна, только без колеса-мотовила. Дед занял очередь, а какой-то мужчина подвинулся на скамейке и предложил мне сесть: «Садись, мужик! В ногах правды нет». Я долго не мог понять, о какой третьей правде он говорит, ведь знал только две — ту, что означает не враньё, и газету «ПРАВДА» из почтового ящика.
Из раздевалки высунулся голый торс красномордого мужика с тремя пустыми кружками. Он осмотрел очередь и крикнул какому-то Ваське, чтобы тот взял ему пару кружек. Васька для виду поворчал, но пиво купил. Мужики, подпив, распускали языки, травили байки и ржали. Я невольно прислушался к разговору двух соседей. Один рассказывал историю о мужике, у которого денег хватило только на одну кружку пива, но выпить хотелось ещё. Он налил в кружку мочу, поймал муху, бросил её туда и пошёл к буфетчице требовать замену. Та заменила, а испорченную кружку не вылила и подала следующему посетителю. Тот с жажды заглотил пару глотков, а потом спросил: «А г@вна у тебя закусить не найдётся?» Взрыв смеха прокатился по очереди. Я тоже засмеялся, хотя потом дед объяснил, что это анекдот.
Очередь почти не двигалась. Из парикмахерской вышел мужик, ругая мастерицу: машинка тупая, всю голову исщипала, ножи отрегулировать не может. Сочувствующих не нашлось, а зря — уже в следующий раз мне предстояло испытать эти муки на себе. В парилке было круто: пар, крики, хлёсткие шлепки веников. Я умудрился ошпариться, когда впервые пытался набрать воду в таз, пока дед был в парилке. Бабушка раньше близко не подпускала меня к кранам.
Насмотрелся я в тот день на мужицкие достоинства. По дороге домой дед навёрстывал упущенное в половом воспитании. На мой вопрос, почему у мужиков всё устроено по-другому, он ответил просто: «А как тогда в больнице определить, кто мальчик, а кто девочка?» Недополученные знания я восполнил на следующий день с Люськой на полатях в уличном чулане. Там мы провели первый урок анатомии и чётко установили разницу. Люська завершила урок словами, что у девочек ещё вырастут титьки. На этом интерес угас, но я отметил, что мальчишкой быть удобнее: не надо полностью снимать штаны и присаживаться.
Стрижка «Бокс» и рождение настоящего мужика
Прошла ещё неделя, и снова баня. Дед занял очередь и в парикмахерскую для меня. Вскоре меня усадили в кресло, подложив что-то вроде скамейки, чтобы сидел повыше. Расчесали шевелюру, начали с ножниц, потом перешли на машинку. Она не стригла, а щипалась. Парикмахер разложила машинку на столике, открутила винтик с «барашками», что-то подправила, вложила монетку в одну копейку и собрала заново.
Началась пытка. Машинка выдёргивала волосинки с корнем, я ёжился и вздрагивал. Вспомнился тот мужик, который ругал мастера. В один момент боль стала невыносимой, слёзы выступили из глаз, и я сорвался. Скромный мальчик, для которого слово «ж@па» было под запретом, заорал во всю глотку, подражая тому мужику: «С@ка, тварь!» Попытался спрыгнуть с кресла, запутался в накидке, упал и, волоча её за собой, рванул к выходу. В дверь заглянули удивлённые мужики, появился дед.
На его строгий вопрос я выкрикнул, что эта с@ка мне всю башку исщипала. Деда затрясло от смеха, он с трудом сохранял серьёзный вид, но мужики уже ржали всей баней. Из буфета высунулась красная морда буфетчицы. Пока меня достригали ножницами, в зале ожидания ещё несколько раз взрывались смехом — пересказывали опоздавшим, какую комедию они пропустили. Когда я вышел из парикмахерской под аплодисменты, какой-то мужчина сказал деду: «Я пропускаю вас, идите вперёд». А затем громко заявил на всю баню: «Быстро, дорогу освободили настоящему мужику!» И снова грохнул смех.
Дома дед, катаясь по кровати от смеха, рассказал бабушке про парикмахерскую: «Анна, какая ему женская баня! Он матерится уже, как мужик». Тут-то до меня дошло, почему бабушка не взяла меня с собой к тёткам. Большой я стал. Мужик!
С тех пор началась моя мужская банная жизнь. Многое я почерпнул для расширения кругозора, сидя с дедом в очередях. В какое-то время стали появляться мужики с картинками на теле. Дед сказал, что это выпустили тюремщиков — амнистия была. Слово «наколка» долго не укладывалось в голове: у мамы и тётки Риты были заколки для волос, а тут наколки на коже. Посчастливилось увидеть живую татуировку. Один мужик был весь синюшный от наколок, а на каждой ляжке под ягодицами красовались изображения мужиков с совковыми лопатами. Когда он вальяжно прохаживался по бане, нарисованные фигуры в движении создавали впечатление, будто кидают ему в задницу землю или уголь. Эту наколку называли «Кочегары». Пацаны и мужики специально следили за ним, чтобы посмотреть этот «мультфильм». Я не был исключением.
Эпилог: память о бане
Баня оставила столько приятных воспоминаний! Здание до сих пор цело, но самой бани там давным-давно нет. Вспоминая те годы, я вижу себя со стороны: сижу на скамейке в скверике возле бани вместе с дедом и дядькой Толей. Они попивают пиво из огромных кружек, а у меня в одной руке стакан лимонада, в другой — цилиндрическая булка с интересным названием «ромовая баба». Рядом тётка Рита с полотенцем на голове в виде чалмы. И бабушка с раскинутыми по плечам чёрными волосами — она подсушивает их на солнце, расчёсывая гребешком с длинными зубьями.
«Да здравствует мыло душистое, и полотенце пушистое, и зубной порошок, и густой гребешок!» — эти строки из «Мойдодыра» Корнея Чуковского как нельзя лучше передают дух того времени, когда поход в баню был целым событием, а не просто гигиенической процедурой.
