Меня всегда поражало, насколько глубоко баня вплетена в нашу историю. Казалось бы, обычное мытьё, а за ним стоит целый пласт быта, верований и привычек, которые складывались веками. Когда я впервые наткнулась на упоминание о договоре Руси с Царьградом 907 года, то долго не могла отделаться от мысли: греки, обсуждая условия приёма русских послов и купцов, специально выделили баню отдельной строкой. Гостям полагались хлеб, вино, мясо и рыба на полгода вперёд, а сверх того — возможность мыться столько, сколько душе угодно. Этот пункт вписали между продовольствием и выдачей якорей с канатами на обратную дорогу. То есть для наших предков парная была не прихотью, а такой же насущной потребностью, как еда и снаряжение.
Ещё сильнее меня впечатлил рассказ летописца об апостоле Андрее, который будто бы добрался до мест, где позже поднялся Новгород. Он описывал деревянные дома, внутри которых разводили такой жар, что становилось трудно дышать. Люди раздевались догола, окатывали себя водой, хватали берёзовые прутья и начинали хлестать ими сами себя до полного изнеможения. Потом выскакивали наружу и выливали на голову ледяную воду. В Риме апостол рассказывал об этом как о настоящем чуде, увиденном в славянской земле. Мне кажется, именно такие свидетельства лучше всего показывают, насколько необычной казалась наша баня стороннему наблюдателю.
Ритм деревенской жизни
Деревенский уклад был подчинён простому правилу: топили один раз в неделю, и этим днём была суббота. Шесть дней отдавали работе, седьмой — церкви, а на воскресную службу нужно было явиться чистым. Протопить баню означало потратить полдня и извести целую охапку дров, поэтому ежедневные походы туда никто себе не позволял. За несколько столетий эта привычка так укоренилась, что в деревне слова «суббота» и «баня» стали почти синонимами, одно само собой подразумевало другое.
В городах дело обстояло иначе. В XVIII веке баню разводили четыре дня в неделю — по понедельникам, вторникам, четвергам и субботам. Время тоже было расписано: утреннюю подгадывали под колокольный благовест, а вечернюю старались закончить до удара к вечерней службе. Иностранцы, приезжавшие в Россию, не переставали удивляться такой частоте. Один камер-юнкер, проживший здесь первую половину 1720-х годов, отмечал, что баня стоит едва ли не при каждом доме, а хозяева ходят туда каждую неделю, а то и чаще. Немецкий учёный, путешествовавший по Московии столетием раньше, писал примерно то же: сколько он ни колесил, поселения без бани ему так и не встретилось, каким бы бедным оно ни было.
Для иностранцев такая привычка казалась невероятной, ведь дома они мылись значительно реже. А в Москве, когда решали, свой ли человек сел на престол при Лжедмитрии, в список подозрительного попала и его нелюбовь к бане. Мне это кажется очень показательным: не ходить в парную для русского человека значило выдать в себе чужака.
Запреты и очередь в парной
Тот, кто затопил баню, в этот день в храм уже не шёл. Разводить в ней огонь на большой праздник или в воскресенье тоже считалось грехом, эти дни целиком отдавали церкви. Двух запретов хватило, чтобы суббота осталась единственным окном, куда помещалось и мытьё, и подготовка к завтрашней службе. Меня всегда восхищала эта стройность: бытовое и духовное не смешивались, но при этом одно плавно перетекало в другое.
Топить начинали с утра, а заходили строго по очереди. Самый крепкий жар, «первый пар», доставался мужчинам, и вёл их обычно старший в семье. Следом отправлялись женщины с малышами. Последними мылись те, кому сильный пар уже тяжёл, и всякий, кто задержался по хозяйству. Дальше баню оставляли пустой: считалось, что теперь черёд её невидимого хозяина, банника, и лезть к нему под руку не стоит.
Ночевать на полке не оставались, после полуночи не мылись. В наглухо закрытой бане копится угар, и задремавший там мог уже не подняться сам. Третий заход подряд в сильный жар тоже выдерживал не всякий. Я думаю, эти ограничения были не только суеверием, но и простой житейской осторожностью, которую облекли в форму запретов.
Место между мирами
Баня стояла на отшибе двора и была единственным строением в хозяйстве, где не вешали образов. Нательный крест оставляли снаружи, у порога, молитву перед входом не читали. Внутри держались тихо: не шумели, не бранились, никого не поминали дурным словом — верили, что сказанное здесь исполняется буквально. Место числили пограничным, стоящим между своим и чужим, и смывали в нём не одну только грязь. Потому баню топили не только по календарю, но всякий раз, когда в жизни человека что-то менялось.
Приехавшего с дороги вели не за стол, а на полок, и лишь потом звали ужинать. Настолько это было заведено, что древлянские послы, услышав от княгини Ольги короткое «измывшеся придите ко мне», не насторожились ни на секунду. Для них баня в княжеском дворе означала ровно то же, что и везде: гостя принимают по чести. Кончилась та встреча для послов скверно, но сам обычай подозрений не вызвал. Мне кажется, именно эта деталь делает историю особенно жуткой: то, что должно было стать знаком гостеприимства, обернулось ловушкой.
Невеста на Русском Севере шла в баню накануне венчания или утром того же дня, с подругами. В её причитаниях дорога описана вовсе не как мытьё: девушка твердит, что идёт прощаться со своей волюшкой, с девичеством. Благословение у родителей на этот поход просили всерьёз, как отпускают в дальний путь. У мордвы невеста и вовсе проводила в бане три дня подряд: туда ей носили обрядовую кашу, там она пыталась угадать нрав будущего мужа, там же девичий головной убор меняли на женский. Южнее и в центре России обходились скромнее, вместо бани невесту обливали водой.
Рожали тоже в бане, потому что её легче всего было натопить, отмыть и закрыть от чужих глаз, а пол на это время застилали соломой. Для новорождённого имелась своя примета: повитуха выносила младенца и обходила с ним баню кругом, обращаясь к утренней звезде, чтобы ребёнок не кричал по ночам. Я часто думаю о том, сколько женских судеб прошло через эти тёмные, жаркие стены — от первого крика до последнего прощания с девичеством.
Травы, веники и гадания
6 июля, на Аграфену Купальницу, запасали всё, что понадобится бане до следующего лета. Веники ломали именно в этот день и вязали в них мяту, ромашку и папоротник, а в Тверской губернии ещё и вставляли цветы. Свежую траву в тот вечер стелили прямо на банный пол, а париться шли все подряд, от малых детей до самых старых. Тем же веником гадали: его перекидывали через голову на банную крышу и смотрели, какой стороной он ляжет. А в окрестностях Кириллова девушки наряжались в лучшее, обходили дворы и просили: «Умойте!» Просьба означала одно — дай ленту, бусы или серёжки.
Мне нравится, что в этом обычае соединились практичность и магия: с одной стороны, нужно было заготовить веники на год вперёд, с другой — сам день считался особенным, когда трава набирает силу. Баня в такой день превращалась в место, где можно было не только вымыться, но и заглянуть в будущее.
Баня после кладбища
Вернувшись с погоста, за поминальный стол не садились, пока в баню не сходят все, кто был на похоронах: считалось, что человек приносит оттуда на себе холод и чужое, и это надо снять. Отдельно баню разводили вечером накануне сороковин, оставляя в ней тёплую воду, мыло и веник. В Смоленской губернии тот, кто выходил из бани последним, приносил туда ведро холодной воды, оставлял немного тёплой, окатывал каменку и уходил, вслух зазывая мыться покойных.
В Чистый четверг перед Пасхой вставали затемно, воду для мытья черпали в реке на заре, избу выскабливали добела. А баню в этот день топили дважды, и второй раз не для живых. По поверью, души родителей в четверг возвращаются в дом, и для них в бане ставили таз с тёплой водой, клали мыло и непочатый мягкий веник, вешали полотенце и одежду покойного, накрывали угощение. Пол перед уходом присыпали печным пеплом.
Утром шли смотреть, что на нём отпечаталось. Чаще всего по золе успевали пройтись куры или скотина со двора, и следы читались ровно такие. Но в деревне стояли на своём: приходили родные, просто показались в зверином и птичьем облике. Одно исключение соблюдали везде — по умершим младенцам баню не топили никогда. Меня всегда трогала эта вера в то, что граница между мирами в бане становится тоньше, и что забота о мёртвых так же важна, как забота о живых.
Когда бани не было
Своя банька у каждого двора стояла далеко не везде. В конце XIX века крестьян по деревням расспрашивали о том, как они живут и моются, и из Тотемского уезда ответили так: леса кругом сколько угодно, а бань наперечёт, целые деревни обходятся без них, и моются люди в печах. Такой порядок держался в Рязанской, Тульской, Владимирской и соседних с ними губерниях, попадался на Вологодчине и даже в Петербурге, где к печи прибегали трубочисты и маляры.
Даже там, где баня в деревне стояла, ходили в неё не все. В воронежской Моховатке их было две на всё село: постоянно мылись жители 36 дворов, а в остальных 34 в баню не заглядывали вовсе. По соседству, где вместо сруба была вырытая в земле баня-землянка, большинство попадало под веник раз в несколько лет, да и то по случаю, оказавшись в Воронеже.
Мылись тогда в печи. Дрова прогорали, золу и угли выгребали дочиста, под застилали соломой, внутрь ставили чугун с тёплой водой. Человек забирался в устье, ему подавали веник и прикрывали заслонку, чтобы жар держался. Выбравшись, он шёл в сени или на крыльцо и там окатывался холодной водой. Я часто представляю себе этот момент: тесное жерло печи, обжигающий жар, солома под спиной — и понимаю, что даже без отдельной постройки тяга к очищению у наших предков была сильнее любых неудобств. Кстати, если вас заинтересовала тема обустройства загородного быта, могу порекомендовать выбрать бассейн для дачи — это уже современный взгляд на водные процедуры, но связь с традицией всё равно чувствуется.