Когда я впервые задумалась о том, насколько причудливо переплетались в русской деревне христианские нормы и древние верования, меня поразил один бытовой парадокс. Суббота — банный день, все чинно готовятся к воскресной службе, но перед тем как переступить порог парной, человек снимает с шеи нательный крест. Иконы в баню не заносят, молитв там не читают, Бога вслух не поминают. Нарушившего неписаное правило, по народным убеждениям, ждала кара, причём исходила она вовсе не от священника. Этот феномен — ярчайший пример того, что исследователи называют народным православием: удивительного симбиоза официальной догмы и дохристианских представлений, сохранявшегося в российской глубинке вплоть до прошлого столетия.
Церковь тут ни при чём
Сразу расставлю все точки над i, потому что без этого легко уйти в неверное русло. Канонического церковного запрета мыться с нательным крестом никогда не существовало. Ни один собор, ни одно церковное постановление не требовало оставлять крест перед баней — наоборот, христианская традиция исходит из того, что святыня должна оставаться с верующим постоянно. Речь идёт о сугубо народном обычае, который этнографы фиксировали повсеместно: от архангельских деревень до сибирских сёл. Запрещала не церковь — запрещала традиция, и делала это гораздо строже, чем любое официальное правило.
Впрочем, у этого обычая имелось и внешне рациональное обоснование. Крест — святыня, а баня — место телесной наготы и нечистоты, поэтому вносить его туда считалось неуважением. По той же логике баню как постройку не освящали, на месте сгоревшей парной не возводили жильё, а мыльную воду воспринимали как нечто осквернённое. Но это объяснение — позднее, поверхностное. Настоящий корень уходит гораздо глубже, в пласты, сформировавшиеся задолго до крещения Руси.
Пространство, где Бог не властен
Классики отечественной этнографии — Сергей Максимов с его знаменитым трудом «Нечистая, неведомая и крестная сила» и Дмитрий Зеленин в фундаментальной «Восточнославянской этнографии» — сходятся в одном: в народной картине мира баня была пространством, вынесенным за границы христианского космоса. Это единственная постройка крестьянского двора, где не размещали икон и куда не входили с молитвой. Более того, переступив порог, человек должен был словесно «отдаться» местному духу-хозяину.
Имя этому хозяину — банник. В северных губерниях его называли байником, байнушком, а в женской ипостаси — баннихой или обдерихой. В деревенской демонологии он занимал особое положение: если домовой воспринимался как существо скорее доброжелательное, почти член семьи, то банник — как создание опасное, злобное, требующее беспрекословного соблюдения установленных правил. Сборники XIX века переполнены рассказами о том, как этот дух «запаривает» насмерть тех, кто осмелился нарушить запреты: моется после полуночи, отправляется в баню «в третий пар» (считалось, что третья или четвёртая смена принадлежит самому баннику и его гостям — лешим, овинникам, чертям), шумит, хвастается или входит с крестом на шее.
Логика запрета в этой системе координат безупречна. Крест — оружие против нечистой силы, знак чуждой для банника власти. Человек, явившийся на его территорию с крестом, подобен гостю, который входит в чужой дом с обнажённым клинком. Дух мог оскорбиться и отомстить: ошпарить кипятком, задушить угаром, содрать кожу — не зря женскую ипостась банного духа на Севере называли обдерихой. Снимая крестик, человек признавал: здесь хозяин не Бог, здесь действуют иные законы.
Наследие языческой купели
Почему же именно баня получила такой особый статус среди всех крестьянских построек? Исследователи славянских древностей — от Александра Афанасьева до современных фольклористов, изучавших банную обрядность, — указывают на дохристианскую подоплёку. В жизни восточного славянина баня была местом главных телесных таинств. Здесь рожали: тёплое влажное помещение с горячей водой было единственной «родильной палатой» деревни. Здесь обмывали покойников перед погребением. Здесь совершались обряды перехода: невесту накануне свадьбы вели в баню с особыми песнями и причитаниями.
Рождение, смерть, свадьба — все пограничные состояния человеческой жизни проходили через банную дверь. А пограничное пространство в архаическом сознании всегда опасно: это щель между мирами, через которую сообщаются живые и мёртвые, свои и чужие. Академическая фольклористика, детально разбиравшая символику восточнославянского жилища, определяет баню именно как локус границы — нечистый не в бытовом, а в ритуальном смысле. Показательно, что и сам банник, по ряду поверий, происходил из «заложных» покойников — умерших не своей смертью, то есть был существом потустороннего мира по самой своей природе.
Отсюда вырастает и второй пласт банных запретов, зеркально отражающий первый. Крест вносить нельзя — зато именно в бане, и только сняв его, девушки гадали на святки о суженом. Гадание — прямое обращение к нечистой силе, и баня подходила для этого идеально: место, где Бога «нет», где можно услышать голос иного мира. Этнографы записали десятки вариантов банных гаданий, и все они начинались одинаково: снять крест, развязать пояс — демонстративно выйти из-под христианской защиты. Пояс, кстати, снимали и просто отправляясь мыться: подпоясанный и крещёный человек был «закрыт» для банного пространства.
Что делали с крестиком
Бытовая сторона обычая описана собирателями фольклора весьма подробно. Крест снимали в предбаннике и вешали на специально вбитый гвоздь или клали за порогом — порог служил границей, за которой начиналась власть банника. В некоторых местностях крестик и вовсе оставляли дома, отправляясь мыться. Существовало и компромиссное решение, отражающее вечную крестьянскую смекалку: тем, кто боялся оставаться совсем «без защиты», дозволялось зажать крестик в кулаке или взять в рот. То есть формально не «носить» его на теле в чужом пространстве, но и не расставаться со святыней окончательно.
Эта деталь, зафиксированная в севернорусских материалах, лучше любых теоретических построений показывает, насколько серьёзно деревенское сознание просчитывало отношения сразу с двумя инстанциями — Богом и банником, стараясь не обидеть ни того, ни другого. Существовало и практическое соображение, которое нельзя сбрасывать со счетов: медный или серебряный крестик в раскалённой парной сильно нагревался и обжигал кожу, шнурок мог зацепиться, а сама вещица — потеряться в тёмной, освещённой лишь лучиной бане. Потеря нательного креста сама по себе считалась худшей из примет. Так что за мистикой стояла и простая предусмотрительность — как это почти всегда бывает с народными запретами.
Несостоявшаяся война
Любопытно, что духовенство прекрасно знало о «безбожном» статусе бани — и по большому счёту смирилось с этим. Обличения банных гаданий и «бесовских» обычаев в проповеднической литературе встречаются, но систематической борьбы с самим обычаем снимать крест церковь не вела. Причина понятна: внешне обычай выглядел даже благочестиво — верующий оберегает святыню от нечистого места. То, что в народном сознании «нечистота» бани означала не грязь, а присутствие иного хозяина, оставалось за кадром.
Так двоеверие — термин, которым со времён средневековых поучений обозначают сосуществование христианства и языческих пережитков, — благополучно дожило в банном пороге до колхозных времён. Этнографические экспедиции фиксировали веру в банника и обычай снимать крест ещё во второй половине XX века, а на Русском Севере — и позже. Мне кажется, этот пример наглядно показывает, насколько сложной и многослойной была реальная религиозность русской деревни: она не сводилась ни к чистому канону, ни к чистому язычеству, а представляла собой живую, постоянно дышащую систему, в которой уживались, казалось бы, несовместимые вещи.