Мне всегда казалось невероятно любопытным, как в одной исторической фигуре могут уживаться, казалось бы, взаимоисключающие стремления. Я говорю о Петре Великом и его запутанных, почти интимных отношениях с русской баней. В массовом сознании он часто предстает гонителем традиций, человеком, обложившим данью вековую привычку. Но стоит копнуть чуть глубже, и передо мной раскрывается совсем иная драма — драма человека, разрывающегося между холодным государственным расчетом и личной, почти физиологической потребностью.
Позвольте мне восстановить хронологию чувств и событий. Когда я мысленно переношусь в Париж 1717 года, меня прежде всего поражает не дипломатическая программа визита, а первый приказ царя. Едва ступив на французскую землю, он распорядился не о встрече с регентом, а о строительстве бани прямо на берегу Сены. Я пытаюсь вообразить изумление парижан, наблюдавших за процессией огромных мужчин, которые с вениками наперевес ныряли в ледяную реку, чтобы снова вернуться в жаркую парилку. Для местных это был спектакль, варварский цирк. Для Петра — жизненная необходимость, островок привычного мира в чужой среде.
Этот эпизод вступает в резкий диссонанс с другим его деянием, о котором я часто размышляю. Несколькими годами ранее, в 1704 году, он ввел тот самый пресловутый налог на бани. И вот здесь, как мне кажется, и кроется корень векового непонимания. Я категорически отказываюсь видеть в этом шаге личную неприязнь к чистоте или желание сломать народный уклад. Мой анализ говорит о другом: это была арифметика войны. Северная война со Швецией пожирала ресурсы с невероятной скоростью. Флот, армия, перевооружение — все требовало серебра. А баня — объект недвижимый, основательный, спрятать ее невозможно. Я представляю, как мысль государя шла по простейшему пути административной логики: если нельзя быстро собрать деньги с того, что скрыто, нужно обложить тем, что стоит на виду у всех.
Это был сухой бухгалтерский подход, лишенный всякой эмоциональной окраски. Чтобы понять его природу, я всегда вспоминаю, что точно такой же механике подчинялся и налог на бороды. Не можешь запретить — извлеки выгоду. Дворянство, ориентированное на западный этикет, сбрило бороды относительно легко. Но с банями этот номер не прошел. Русский человек платил, кряхтел, возмущался, но печь топил исправно. И когда налог в итоге был отменен, количество действующих бань не сократилось ни на единицу. Эта стойкость привычки говорит мне о подлинной силе традиции больше, чем любые указы.
Корни привычки: от Немецкой слободы до европейских туманов
Чтобы понять эту двойственность, я всегда возвращаюсь к истокам, к юности Петра. Он вырос на своеобразном культурном разломе. С одной стороны — традиционный кремлевский уклад, с другой — Кукуй, знаменитая Немецкая слобода на окраине Москвы. Я часто думаю о том, что само слово «немец» тогда не имело отношения к Германии в современном понимании. «Немой» — не говорящий по-русски, чужак. В этом компактном иностранном квартале, где прошла значительная часть его отрочества, русских бань не было в принципе. Там мылись в тазиках, иногда, если позволяла погода, окунались в ручей Кукуй. Молодой царь впитывал эти картины, сопоставлял, запоминал.
Затем последовала Великая посольская экспедиция 1697–1698 годов, которая стала для него настоящим культурным шоком. Я могу себе представить, как он, путешествуя по Голландии, Англии и германским княжествам, смотрел на быт европейцев и не находил там ничего похожего на парную с веником. Бани в привычном ему понимании отсутствовали как класс. И здесь, на мой взгляд, он совершил интеллектуальную ошибку, столь свойственную многим реформаторам. Он сделал ложное умозаключение: если технически передовая Европа обходится без бани, значит, она не является обязательным элементом цивилизации, а всего лишь архаичной привычкой. Это было рациональное, но ошибочное обобщение. Однако самое интересное, что сам он от этой «архаичной привычки» отказываться и не думал.
Баня как лекарство и ритуал личной гигиены
Мне довелось изучать свидетельства, которые напрочь разбивают миф о царе-«грязнуле». В походном дневнике государя, который с педантичной аккуратностью вел его денщик, зафиксирован неумолимый ритм: баня не реже одного раза в неделю. Это не фольклор, не анекдот, это сухая документальная запись. Более того, в периоды недомоганий частота посещений только возрастала. Я вижу в этом четкое указание на то, что для Петра баня была не просто гигиенической процедурой, а мощнейшим терапевтическим инструментом, первым средством восстановления жизненных сил. Он интуитивно чувствовал то, что сегодня подтверждает наука: резкая смена температур тренирует сосуды и мобилизует иммунитет. Это был его личный, глубоко интимный ритуал, который он не променял ни на какие европейские новшества.
Я часто ловлю себя на мысли о трагической иронии судьбы этого исполина. Человек, фанатично преданный бане, веривший в ее целительную силу, ушел из жизни от недуга, который современная медицина купирует за несколько дней. С 1711 года он страдал от тяжелейшего воспаления мочеиспускательного канала. Придворные врачи, итальянец Лацаретти и англичанин Горн, были бессильны. Инструментарий XVIII века не позволял справиться с болезнью. В середине января 1725 года он слег окончательно, а 23 января потерял сознание. Меня всегда раздражают красивые исторические мифы, поэтому я с уверенностью утверждаю: знаменитая фраза «Отдайте всё...» — не более чем поздняя выдумка. Человек, находящийся в коме, не способен на предсмертные распоряжения. Он ушел, не назначив наследника, оставив после себя хаос дворцовых переворотов, которые на десятилетия погрузили империю в пучину нестабильности. И где-то на задворках этой великой драмы стоит его парижская баня — памятник личному убеждению, которое оказалось выше государственной политики и деловых расчетов.
Истинное лицо за парадным портретом
Раз уж я заговорила о несовпадении мифа и реальности, нельзя обойти стороной внешность императора. Парадные портреты рисуют нам былинного богатыря с широкими плечами и монументальной статью. Однако реальная антропометрия, зафиксированная современниками, рисует совершенно иной образ. Рост, безусловно, поражал воображение — два метра четыре сантиметра, настоящий гигант для своей эпохи. Но телосложение было диспропорциональным. Я представляю себе эту фигуру: очень высокий человек с узкими, почти субтильными плечами и непропорционально маленькой для такого роста головой. Но более всего меня изумляет размер его обуви — тридцать восьмой. Для мужчины ростом за два метра это почти аномалия, создающая серьезные проблемы с устойчивостью.
Придворные живописцы, разумеется, работали не на документальную точность, а на репутацию. Им нужно было создать образ несокрушимого колосса, и они подгоняли реальность под государственный заказ. Этот визуальный обман удивительно точно рифмуется с обманом историографическим. Петр, вводивший налог на бани, и Петр, не мыслящий жизни без еженедельной парилки — это один и тот же человек. Просто в одном случае он действовал как холодный государственный менеджер, решающий проблему дефицита бюджета, а в другом — как частное лицо, следующее своим глубинным убеждениям и потребностям тела. Я считаю, что умение различать эти две ипостаси в исторических деятелях — ключ к пониманию не только прошлого, но и природы власти вообще. Иногда личное и публичное совпадают, а иногда между ними лежит пропасть размером с берега Сены, на которых русский царь построил свою личную баню, пока его подданные платили налог за свои.