Мне часто вспоминается осень 1968 года. Тревожное эхо пражских событий уже стихло, и наш гарнизон, затерянный в белорусских лесах неподалеку от Бреста, вновь погрузился в привычный, размеренный ритм. Это была особая, закрытая от посторонних глаз жизнь, где бытовые трудности переплетались с постоянным нервным напряжением. Сейчас, спустя годы, я понимаю, что именно в таких суровых условиях и выковывался настоящий офицерский характер. Наша точка считалась среди военных едва ли не курортом, и это при том, что из удобств здесь была только холодная вода в общей колонке да печное отопление в щитовых домах. Шестнадцать квартир, баня, казарма и уходящие в лесную чащу позиции с грозными ракетами — вот и весь наш мирок, отрезанный от цивилизации.
Близость государственной границы диктовала железные правила. Подлетное время условного нарушителя исчислялось минутами, поэтому жизнь была подчинена строжайшему регламенту. Выезд за пределы гарнизона был сродни подвигу, доступному лишь по великой надобности или в отпуск. Наверное, именно этот режим строгой изоляции превращал самые обыденные вещи в настоящие события. Взять хотя бы банный день. Подготовкой этого священного ритуала бессменно руководил старшина Виктор Разоритель — человек-легенда и старожил части. Офицеры уезжали по замене на северные широты или в жаркие спецкомандировки за рубеж, а Разоритель оставался незыблемым хранителем местных традиций. С утра солдаты топили банную печь березовыми бревнами, и к обеду от нее уже исходил густой, обволакивающий жар. Затем, согласно многолетнему укладу, шли мыться солдаты, за ними — жены офицеров, и только к семи вечера наступало наше, офицерское время.
Возвращение из отпуска и непредвиденный праздник
В один из серых октябрьских дней, когда дождь зарядил на неделю, гарнизон оживился новостью: из отпуска возвращался старший лейтенант Витя Федоряка. Начальник штаба майор Лисовой, земляк Вити, многозначительно намекнул, что вечером состоится импровизированное собрание. Никто не сомневался, что Федоряка везет из-под Винницы настоящие украинские гостинцы. В курилке царило приподнятое настроение, особенно радовались холостяки — командир стартового взвода Саша Славута и техник Боря Шарапов. Ведь сухой закон на точке скрашивался лишь такими редкими посылками с родины. Пока мы предвкушали застолье, служба шла своим чередом. На стартовой батарее предстояло отработать сложный норматив по сливу окислителя — той самой рыжей агрессивной жидкости, которая не прощает ошибок.
Лейтенант Славута, долговязый блондин из белорусского села, провел инструктаж и лично полез расцеплять транспортно-заряжающую машину после тренировки. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Машина качнулась, и остатки пролитого окислителя струйкой потекли прямо на незащищенную шею и в волосы офицера. Я до сих пор помню этот резкий, шипящий звук и мгновенно взметнувшийся рыжий пар. Химический ожог — вещь страшная и коварная. Славуту спасла реакция и близость пожарной машины-нейтрализатора. Мощная струя воды смыла агрессивную жидкость, но шея уже покрылась багровыми пятнами. Фельдшер ефрейтор Коган обработал рану, наложил повязку и строго велел лежать. Однако боевой дух лейтенанта было не сломить — его трехэтажный мат, эхом разносившийся над лесом, был тому подтверждением.
Самогон из грелки и сила офицерского братства
К семи вечера мы собрались на деревянной веранде у Федоряки. Каждая семья принесла свое фирменное угощение: вареники от Лены Чубар, домашние соленья, картошку. Витя сиял от радости, а его жена торжественно вынесла поднос с кругами домашней колбасы и широкими пластами сала. Но настоящий фурор произвел сам хозяин, когда вышел с бордовой резиновой грелкой. Отвернув пробку, он плеснул жидкость на пол и поднес спичку. Прозрачная лужица вспыхнула ровным синим пламенем — верный признак крепости градусов под шестьдесят. «Как хорошо горит», — с гордостью констатировал Федоряка, а майор Лисовой со знанием дела подтвердил высокий градус. Самогон разлили по разномастным кружкам, и Витя, заметив забинтованную шею Славуты, протянувшего алюминиевую кружку, с сомнением произнес: «А тебе не много будет? Ладно, давай для дезинфекции».
Тот самогон оказался удивительно мягким, с отчетливым привкусом ржаного хлеба. Не успели мы захмелеть, как Федоряка, обладатель прекрасного голоса, затянул «Нэ сэ Халя воду», и мы дружно подхватили знакомый мотив. В тот вечер мы искренне радовались возвращению товарища и тому мимолетному теплу, которое разливали не только по кружкам, но и по душам. Увы, аппетиты разгорались слишком быстро, и все запасы, припасенные Витей к пятничной бане, были уничтожены в понедельник. Впереди маячили большие осенние регламентные работы, подготовка техники к зиме, а значит, и выдача технического спирта для чистки контактов. Завскладом, зампотех Старченков, привез из Бреста канистру и оставил ее на хранение антеннщику Петьке Кочеткову. Этот факт не укрылся от зоркого взгляда Славуты и Шарапова.
Химия на службе и в быту: роковая ошибка с канистрой
Вечером того же дня, встретив Кочеткова на скамейке, мои товарищи начали издалека. Соблазн был слишком велик. Решили отлить литр спирта, а взамен долить воды, наивно полагая, что разница в концентрации будет незаметна. Шарапов, будучи отличником, быстро прикинул падение градуса и предупредил, что крепость упадет на целых пять единиц. Но Славута, вспомнив деревенский опыт разбавления самогона, махнул рукой: «Пойдет». Так мы и поступили, оставив в тот вечер голодным Петькиного гончака. Когда же наступила долгожданная пятница, и мы, распаренные, расселись в предбаннике с закуской и кружками, выяснилось страшное — у Федоряки самогон закончился. Воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает в бане, когда неожиданно пропадает вода.
Положение спас командир дивизиона подполковник Омельченко, фронтовик, прошедший войну командиром минометного взвода. Он молча протянул Кочеткову свою помятую фронтовую фляжку и приказал наполнить ее из той самой канистры. Петька вернулся на ватных ногах, терзаясь сомнениями. Капитан Леня Сизов разлил содержимое поровну, и мы, звякнув кружками, осушили их одним глотком. Молодежь бросилась запивать, а Омельченко задумался, отрицательно покачав головой: градусов девяносто, не меньше. Последовал суровый вопрос о том, кто причастен к снижению крепости. Мы втроем — Кочетков, Шарапов и я — поднялись, словно по команде. Признаться было стыдно, но деваться некуда. И тут командир, вспомнив свою фронтовую молодость, неожиданно произнес: «Как я вас хорошо понимаю!».
Он не стал нас отчитывать, а лишь по-отечески пожурил за глупость. Его главная претензия была не в том, что мы взяли спирт, а в том, что разбавили его водой. «Наша техника не терпит разбавленного спирта, — сказал Омельченко, — контакты на локаторах заржавеют. Лучше бы взяли, не разбавляя». Он пообещал выйти на начальника тыла бригады для замены канистры, чтобы не губить дорогостоящую аппаратуру. В тот момент мы почувствовали не страх наказания, а глубокое уважение к мудрости командира, который видел в нас не нарушителей, а живых людей, способных оступиться. Этот случай стал для нас наукой на всю жизнь. Жизнь на ракетной точке была полна лишений, но именно там, на границе, вдали от городского комфорта, ковалась настоящая дружба и понимание того, что даже в строгости военных уставов всегда есть место человеческому пониманию и крепкому офицерскому слову. И как же прав был классик, утверждавший, что после русской бани даже простая чарка становится незабываемым ритуалом, сближающим сердца.
Сейчас, оглядываясь назад, я прекрасно понимаю, что тот быт, полный суровых испытаний, закалил нас навсегда. И хотя с тех пор прошло много лет, а на смену тем технологиям пришли новые, воспоминания о службе под Брестом остаются одними из самых ярких. К слову, если уж говорить о проверенной временем технике, которая, как и наша ракетная установка, не подводит в самый ответственный момент, стоит отметить, что и в гражданской жизни есть свои «рабочие лошадки». Например, до сих пор многие ищут надежные седаны с пробегом, которые, подобно старому доброму АТС, способны безотказно служить годами, несмотря на все превратности эксплуатации. Но то уже совсем другая история.
