Вспоминаю свои армейские годы, и первым делом на ум приходят банные дни. Служба на эсминце длиной 130 метров оставила яркие воспоминания. Носовая надстройка доходила до миделя — средней части корабля. Жилые кубрики делились поровну между носом и кормой, а вот душевая располагалась исключительно в носовой части. Для обитателей носовых кубриков путь был коротким, а вот кормовым приходилось несладко, особенно зимой.
Раздеваешься в кубрике догола, берёшь мочалку и мыло, на ноги — деревянные тапки. Почему именно деревянные? Сейчас объясню. Бежишь по верхней палубе к душевой, не обращая внимания на дам на причале, главное — скорее под пар. Душевая была тесной: примерно четыре на четыре метра, и в неё набивалось до сорока человек. Там были душевые лейки и трубка с паром, оснащённая краником для регулировки. Все толкались, тёрли друг другу спины, смеялись. После мытья — обратный забег, уже разогретым и напаренным. Если бы обувь была другой, она бы прилипла к морозной палубе, а деревянная подошва спасала от этого. Так проходили субботы. Трюмные машинисты, которых называли «королями воды, говна и пара», мылись когда хотели — им было всё равно.
Во время ремонта на заводе мы ходили в гражданскую баню: культурно, просторно и комфортно.
2. Однажды в батальоне нас возили в гражданскую баню с раннего утра, до открытия для местных. Мылись горячей водой, некоторые успевали попариться. А когда служил три месяца в Даурии, понял суть анекдота про пар в бане. В первый раз зашёл, вижу — все берут по два тазика. Я взял один и пошёл в моечное отделение. Там осознал, зачем нужен второй: в один таз наливали горячую воду и вставали в него, потому что пол был ледяным! А из другого мылись. Пар действительно был: когда дыхнёшь, изо рта клубился.
3. В Западной группе войск, в гвардейском 67-м мотострелковом полку, был запасной район — секретное место, куда полк выдвигался на случай войны для занятия обороны. Он находился в десяти километрах от города Гриммы, среди петляющих дорог вдоль немецких деревень. На опушке букового леса оборудовали блиндажи, капониры для техники и окопы. Из леса открывался вид на долину с деревней, острой кирхой и садами. Вдоль дороги росли черешни и груши. Думаю, потенциальные противники давно знали это место.
На учениях мы отрабатывали нормативы: три минуты на построение перед казармой с полным вооружением, девять минут — перед боксами в парке, и через двадцать минут полк покидал расположение с техникой, направляясь в запасной район. Охранял его всего один солдат — жизнерадостный младший сержант из роты связи. Он жил в блиндаже с буржуйкой, топившейся торфяными брикетами. Там же была самодельная баня в отдельном блиндаже с привозной водой. Раз в месяц приезжала машина из полка с ржаными сухарями, гречкой, рисом, маслом, мясными и рыбными консервами, сахаром, сигаретами и копчёным салом. Связь поддерживалась по телефону, воду для бани привозили в бочке. Охранять было нечего, но объект считался секретным, и солдат символизировал присутствие Советской группы войск. Оружия у него не было, кроме штык-ножа. В роте связи это место называли «курортом».
Младший сержант быстро заскучал и начал искать знакомства в соседней деревне. Вскоре вся окрестная молодёжь собиралась в запасном районе. Жизнь в немецкой глубинке была скучной, ближайшая дискотека находилась в Гримме. А тут — целый укрепрайон с гостеприимным хозяином, тёплым блиндажом и баней. Однажды дежурный по полку не смог дозвониться до запасного района. На следующий день ситуация повторилась. Доложили замполиту, и он отправил машину с офицером. Молодой лейтенант прибыл на место, услышал громкий смех и музыку, открыл дверь штабного блиндажа и увидел весёлую компанию немецкой молодёжи. Младший сержант сидел во главе стола, окружённый девушками. Штабной стол был накрыт: бутылка «Смирнофф», дешёвое столовое вино, закуски из немецких запасов. В углу валялись пивные бутылки, консервные банки и упаковки, включая из-под презервативов. Лейтенант, проглотив слюну, постоял в нерешительности — сам был не прочь присоединиться, но отдал строгую команду на выход. Сержант отсидел двое суток на гауптвахте, но настоящим наказанием стало возвращение в полк.
Замполит приказал командиру роты связи капитану Лебедеву найти надёжного бойца. Капитан подошёл творчески: выбрал рядового Кононова — сутулого, угрюмого, который не любил говорить, не понимал шуток и был лёгкой мишенью для насмешек. Капитан думал: «Ну, этот не загуляет, его ни одна баба не захочет». Он отечески проинструктировал солдата и спросил, ничего ли тот не забыл. Через пять месяцев, за неделю до дембеля, Кононов появился в полку, и все поняли, что выбор был точен: он походил на хиппи в советской форме, из-под пилотки свисали длинные засаленные чёрные волосы до погон, он одичал и, видимо, не выходил из блиндажа. В роте связи устроили праздник — не от радости видеть его, а от осознания, что он вытащил счастливый билет и потерял его. Каждый солдат думал: «Вот если бы я был на его месте, я бы оторвался». И я так думал, грешен. Никто не подумал о чувствах немецких девушек. Теперь, где-то в Германии, живёт солидная дама лет сорока шести, с выросшими детьми, стабильной жизнью и заранее выбранным местом на кладбище. Но её лучшие годы остались в конце восьмидесятых. Проезжая мимо опушки букового леса на своём «Фольксвагене», где ещё виден шрам от блиндажа, ей становится грустно, и наворачивается слеза. Она всё ещё вспоминает того молодого, весёлого младшего сержанта.
